В искусстве интерпретации заключена суть исполнительского мастерства — и пианист Арсений Тарасевич-Николаев демонстрирует это с особой убедительностью. Его игру можно назвать живым диалогом с композитором, где каждый штрих, темп и оттенок служат раскрытию художественной идеи. Лауреат международных конкурсов, представитель музыкальной династии, связанной с именем Татьяны Николаевой, в своей исполнительской практике он органично соединяет виртуозную технику с глубокой интерпретацией, раскрывая внутреннюю драматургию и стилистические особенности сочинения. В его исполнении произведения Чайковского, Рахманинова, Прокофьева или Скрябина обретают новое звучание, не теряя связи с традицией. Сегодня Арсений Тарасевич-Николаев делится размышлениями о природе исполнительской свободы, почему не стоит серьёзно относиться к международным конкурсам, и о своём пути в музыкальном искусстве.
Вы часто говорите о своей бабушке, Татьяне Николаевой, как о фундаментальной фигуре. Как со временем менялось Ваше отношение к этому «музыкальному генетическому коду»? Удалось ли Вам сегодня найти свой собственный «звуковой голос», который не является отражением её школы?
Дело в том, что разговоры о музыкальных школах для меня всегда немного зыбкие, так как люди вкладывают в это понятие совершенно разный смысл и пользуются неясными критериями. Для меня то, что Татьяна Петровна — моя бабушка, — привилегия и радость, хотя лично я её практически не знал. Её записи, дневники, письма, истории из жизни, общение с семьёй, с её учениками — вот та «школа». Она может вдохновлять, обогащать, но никак не ограничивать — и быть только её плодом не получится при всём желании.
Арсений Тарасевич-Николаев в Московской консерватории на юбилейном концерте,
посвященном Татьяне Петровне Николаевой. Фото: Д.Рылов
Существует ли в Вашей семье какой-то особенный «метод работы» с клавиром, передаваемый из поколения в поколение, или Ваши профессиональные привычки — это результат сугубо индивидуального поиска и влияния Вашего педагога Сергея Доренского?
Секретов фирмы, пожалуй, нет. Возвращаясь к вышесказанному, любой состоявшийся музыкант — сумма всего опыта: любви к музыке, труда собственного и труда педагога, таланта. Опыт выступлений, будь то экзамен, конкурс или концерт, очень важен. Важно учиться адекватно оценивать себя и своё состояние на сцене, уметь преодолевать как психологические ямы, так и эйфорию. Среди педагогов, с которыми мне невероятно везло всю жизнь, я хотел бы выделить, помимо Сергея Леонидовича, и его ассистентов — великолепных и очень разных музыкантов: А. Писарева, Н. Луганского, П. Нарсесьяна. Отдельно считаю важным упомянуть Александра Ашотовича Мндоянца, у которого я учился 11 лет в ЦМШ. Убеждён, что важнейшую роль в формировании музыканта (по крайней мере, пианиста) играет педагог именно в школе, особенно в младших классах. В консерватории ты уже сам решаешь, что и от кого брать, в школе на тебя в гораздо большей степени влияет педагог.
Вы прошли через многие крупнейшие состязания, включая конкурс Рахманинова. С высоты этого опыта: что в таких мероприятиях Вы считаете самой большой ловушкой для пианиста? Можно ли сохранить индивидуальность, подстраиваясь под требования жюри?
Слава Богу, ни на одном конкурсе (насколько я знаю) члены жюри никогда не озвучивают заранее своих требований, кроме самых общих. Поэтому и подстраиваться под них не надо и желательно вообще о жюри не думать. Дело участника — ярко выступить, а дело жюри, в идеале, — честно ответить себе на вопрос: хотят ли они услышать этого музыканта ещё раз. В ловушки участники обычно загоняют себя сами. По своему опыту могу рекомендовать следующее: надо готовиться к конкурсу максимально серьёзно с целью выйти для себя на новый уровень, а когда уже приехал и участвуешь — быть максимально несерьёзным и осознавать, что самое удачное выступление может обернуться вылетом с конкурса или не первой премией. Примеров великих музыкантов со скромными конкурсными достижениями — пруд пруди. Конкурс — возможность, но ни в коем случае не цель, даже если это конкурс Чайковского в Москве или Шопена в Варшаве.
Арсений Тарасевич-Николаев
Многие молодые музыканты сегодня стремятся к победам как к «социальному лифту». Что для Вас остаётся главной мотивацией для участия в конкурсах сейчас, когда Ваш статус как артиста уже давно подтверждён?
Я с конкурсами, к счастью, завязал — по возрасту на большинство не пройду, да и потребности кому-то что-то доказывать не чувствую, слишком много интересного в жизни происходит и без того. Как уже сказано выше, конкурс — это отличная возможность испытать себя, выйти на новый уровень, поиграть для новой и более широкой публики, но никогда не цель. Отвечая на прошлый вопрос, я сказал про великих музыкантов без конкурсных регалий. Но мы знаем и достаточно обратных примеров — музыкантов, увешанных наградами разного достоинства, которых через пару лет после лауреатств мало куда зовут. Так что свет клином на конкурсной жизни не сошёлся. Заниматься надо.
У каждого исполнителя есть произведения, которые «сопротивляются» — они требуют не столько виртуозности, сколько особого душевного состояния, которое трудно вызвать по расписанию. Какое сочинение из Вашего текущего репертуара Вы до сих пор считаете «непокорённым»? Есть ли музыка, к которой Вы подходите с опаской, понимая, что она требует от Вас такой степени обнажённости, к которой Вы пока ещё готовитесь?
Я, наверное, никогда не считал что-либо в своём репертуаре окончательно и навсегда выученным или «покорённым». Есть целый ряд произведений, в которых я при каждом возвращении к ним чувствую бесконечный потенциал для творческой работы, поиска — например, Третий концерт Рахманинова, «Крейслериана» Шумана, баллады Шопена. Что касается ещё не сыгранного, я больше опираюсь на интуицию и чувство «горения», которое возникает часто внезапно. Или бывает, что долго какая-то музыка в твоём «шорт-листе», и вот, в очередное межсезонье ты понимаешь, что безумно хочешь выучить и сыграть именно это. Такой импульс стараюсь не упускать.
Арсений Тарасевич-Николаев во время выступления с Новосибирским симфоническим оркестром, 2021г.
Иногда самые «лёгкие» для исполнения произведения оказываются самыми коварными в плане передачи смысла. Помните ли Вы выступление, которое стало для Вас переломным — не из-за технической сложности, а из-за того, что после него Вы почувствовали: Ваше понимание этого автора изменилось от первоначального?
Это происходит практически всегда, особенно с крупными опусами. Выучивая, например, вариации на тему Диабелли Бетховена, ты проделываешь длинный путь с этой музыкой, проживаешь её, на этом пути меняешься сам. Часто бывает и так, что какие-то небольшие озарения или, более приземлённо, «хотелки левой пятки» приходят непосредственно на сцене. Это тоже здорово ловить, хотя иногда и рискованно.
Существует ли для Вас грань, за которой «усложнение» интерпретации превращается в избыточность? Как Вы находите этот баланс между интеллектуальным анализом партитуры с последующей интерпретацией и необходимостью сохранить первозданную эмоциональную чистоту произведения?
Для меня никакая продуманная интерпретация не заменит искреннего восторга от музыки и творческой свободы, импровизационности на сцене. Это не значит, что не надо анализировать и тщательно учить партитуру, просто важно в какой-то момент её «отпускать» и рисковать. Иначе это не живое искусство, а зачитывание отчёта о проделанной работе.
Бывало ли так, что в разных концертных залах (из-за акустики) Вам приходилось корректировать своё исполнение, чтобы донести до зала ту самую «мысль» композитора?
Всегда прислушиваюсь к акустике и голосу инструмента, с которым имею дело. И почти всегда немного корректирую всё — это как раз к разговору про риск и свободу. Играть надо «ушами», руки и пальцы у них в подчинении.
Есть ли авторы или эпохи, к которым Вы пока не решаетесь прикоснуться, считая, что ещё пока не готовы?
Есть крупные великие произведения, которые я давно хотел бы сыграть: 32-я соната Бетховена, «Гольдберг-вариации» Баха, 2-й концерт Прокофьева, доучить «20 взглядов на младенца Иисуса» Мессиана. Тут скорее вопрос не во внутренней готовности, а в осознании, что для настоящего исполнения я должен уделить этой музыке много времени, а времени нет. Но надеюсь, в ближайшем будущем сложится.
Арсений Тарасевич-Николаев во время выступления в Калининградской филармонии, 2021г.
Как Вы видите свою роль как музыканта в ближайшее десятилетие? Планируете ли Вы уходить в камерное музицирование, преподавать или же будете развивать большую сольную и концертную формы?
Мои интересы никогда не ограничивались репертуаром для сольного фортепиано, каким бы богатым он ни был! Камерной музыки играю много ещё со школы и получаю от этого ничуть не меньшее удовольствие, чем от сольных концертов. Волнения меньше, творческого обмена больше, класс. В целом, я чувствую, что мне бесконечно повезло — я всю жизнь делаю любимое дело, погружаюсь в разную музыку. Амбиции связаны только с тем, чтобы находить, прикасаться и делиться с людьми ещё большим количеством музыки (соло, камерная, симфоническая, любая!), аппетит у меня к новому репертуару неутолимый. Преподаю в консерватории более-менее регулярно с 2019 года, сейчас ассистент у профессора Михаила Степановича Петухова. На данный момент — это не может занимать центральное место в моей жизни, но здорово, что могу поделиться опытом, взглянуть на ноты другими глазами, а иногда и вдохновиться талантливыми студентами.
Кем из пианистов (исторических и/или современных) Вы восхищаетесь как «слушатель»? Кто для Вас является эталоном артистической честности?
На самом деле, таких фигур очень много, бывают часто открытия — помимо удовольствия, можно постоянно учиться, слушая записи и приходя на концерты. С детства восхищаюсь Луганским, Володосем, Аргерих. Из поколения помоложе один из любимых исполнителей — Сон Чжин Чо. Но, наверное, больше всего возвращаюсь к записям «старых» мастеров — Гилельсу, Микеланджели, Горовицу, Рихтеру.
На концертах Вы часто работаете с тончайшими нюансами. Как Вы учились «выдерживать» тишину в зале перед началом исполнения сложного пассажа?
Не уверен, что правильно понял вопрос :)) Но если речь о паузах, управлении временем во время исполнения — конечно, это работа ушами, «предслышание», то, чему меня учили с раннего возраста, но учиться этому можно бесконечно.
Когда Вы не заняты разучиванием программ, какую музыку Вы включаете «для себя»? Есть ли жанры, далёкие от классики, которые помогают Вам отвлечься?
Я всё ещё достаточно «всеяден», хотя мой музыкальный рацион сильно сократился за последние лет 20. «Классику», т. е. академическую музыку, мне просто, как правило, намного интересней слушать. Но бывает, устаёт голова или за рулём не всё получается услышать. Тогда переключаюсь на джаз, фолк (русский и ирландский в топе), рок (строго олдскульный), электронная музыка бывает очень интересная — новые звучания, чаще без развития в понимании человека из консерватории, но зато с поиском уникальных звучаний и состояний. Впрочем, тут уже явно пересечение с академической музыкой — многие современные композиторы занимаются тем же.
Арсений Тарасевич-Николаев
В некоторых интервью Вы упоминали свою любовь к авторскому кино. Есть ли режиссёры (например, Тарковский, Бергман или кто-то из современников), чей «ритм» монтажа или способ работы с пространством кадра кажется Вам созвучным Вашему музыкальному мышлению?
Безусловно, кино может очень сильно вдохновлять и даже давать музыкальные идеи. Выбрать «созвучных» затрудняюсь, но из впечатливших и, я бы сказал, «музыкальных» кинорежиссёров в голову приходят Акира Куросава, Тарковский, Климов, Кубрик, Феллини, Хичкок, Тарантино, Соррентино, Уэс Андерсон, Миядзаки, некоторые фильмы фон Триера. В эпоху шортсов и рилсов посмотреть полный метр — это почти подвиг, но стараюсь замедляться и таким образом, когда есть силы и потребность.
Существует ли для Вас визуальная форма в предметном искусстве (например, скульптура, архитектурный объект или даже старинная мебель), которая «звучит» в Вашей голове как идеальная симфония? Каких художников/скульпторов или их работы особенно любите?
Интересный вопрос! Возникают иногда музыкальные ассоциации, это да. «Услышать» картину или скульптуру как оригинальное произведение, мне кажется, — дар композитора. Я им не обладаю, хотя лет в 7 писал довольно свежие опусы. Практики нет и большого желания. Что касается любимых, к которым постоянно возвращаюсь, — я не оригинален: как по мне, больше всего порталов непостижимой божественной красоты открылось в эпоху Возрождения в Европе. От Джотто до Тициана в Италии, большие голландцы, Дюрер в Германии, Эль Греко в Испании, какая-то потрясающая частота откровений. Из более позднего очень люблю экспозицию и душой отдыхаю в Русском музее в Питере. Недавно ходил на выставку Куинджи в корпусе Бенуа, в полном восторге остался. Вообще, очень люблю ходить на выставки, посвящённые одному художнику, — проникаешь в душу со своим чувством прекрасного, это очень обогащает.
Благодарим Арсения Тарасевича‑Николаева за содержательное интервью и искренний разговор о музыке. Желаем ему постоянного творческого вдохновения, успешных концертных сезонов и благодарной публики на всех этапах его артистического пути!
Подписывайтесь на наш телеграм-канал Art-minded
